Музейная жизнь на стыке эпох
Опрос В Госдуме планируют рассмотреть законопроект, обязывающий медицинские учреждения пропускать родственников в реанимацию. Как вы относитесь к этой инициативе?

Музейная жизнь на стыке эпох

5 октября 2015 / просмотров – 1549
Здоровье

Директор имени Крамского Владимир Добромиров рассказал историю своей невероятной жизни, поведал о музейных перипетиях и о конфликте из-за знаменитого собрания сокровщ с берегов Нила.

Вокруг Воронежского музея имени Крамского не утихают разговоры. Все благодаря фестивалю «Египет древних фараонов», на котором помимо лекций, мастер-классов и поэтических вечеров можно посетить выставку и прикоснуться к реликвиям 19-го века до нашей эры. Это событие вдохнуло новую жизнь и в пространство музея, и в саму коллекцию Отто Фон Рихтера, путешественника и дипломата. Долгое время большая часть экспонатов коллекции не выставлялась на всеобщее обозрение. Но теперь, благодаря усилиям специалистов из Воронежа и Москвы, 73 предмета старины увидели свет.

Активное участие в этом проекте принимал директор музея имени Крамского Владимир Добромиров, чья судьба уже долгие годы связана с хранилищем шедевров прошлого. Владимир Дмитриевич поделился с корреспондентом «ГЧ» историей своей невероятной жизни, рассказал о музейных перипетиях и о конфликте из-за знаменитого собрания сокровищ с берегов Нила.

– Владимир Дмитриевич, расскажите, как судьба привела вас музей? С чего все начиналось?
– В музей я впервые пришел работать в 1978 году. Я закончил факультет романо-германской филологии ВГУ. Полтора года проработал в педагогическом институте и еще вел курс по немецкому романтизму в Воронежском Государственном Университете. Я собирался строить свою карьеру в качестве преподавателя. Но не вышло. Свой я диплом писал у известного правозащитника Льва Зиновьевича Копелева. Активно пользовался профессиональной литературой и его библиотеки, которую зачастую нигде невозможно было достать. Он состоял в знакомстве с Бёлем, Фришем, Сахоровым и Солженициным. Я однажды был у него в гостях, а он мне говорит: «Вот, вчера тут до вас сидел Солженицин перед высылкой. Сидел на этом самом месте, мы разговаривали о литературе, я ему доказывал, что не надо ему заниматься политикой, что он художник.» Вот такой спор был.
Я прошел по стопам великих людей, но так и не встретился с ними, они уже были за границей. Потом выслали и Копелева с его супругой. У меня были и другие источники, по которым я добывал запрещенную литературу. В молодости мы все бунтуем, загораемся, протестуем. Я вот давал читать книги Солженицына. На этом и погорел. Следствие длилось практически месяц. Из-за меня никто не пострадал, я не раскрыл источники.

– И вы побывали под стражей?

– Нет. В результате мне объявили официальное предостережение, это такая мера, которая подобна условному сроку. После этого мне было сказано: «С молодежью взаимодействовать не будете». Тогда я решил пойти работать в музей. Мне импонировала эта идея, укрыться за полутораметровыми стенами. В итоге тем и закончилось.
С чего началась ваша история в музее? Кем вы начали работать?

Я был принят хранителем научно-вспомогательного фонда. В последствии был главным хранителем, потом заместителем директора. Мне нравилась эта атмосфера, я очень привязался к музею. Тогда мы раз в месяц проезжали по всем мастерским, смотрели, что нового появилось, закупали то, что считали интересным и необходимым для коллекции. При социализме на это были деньги.

Потом, в 1991 году, я из музея ушел, работал на телевидении, вел на ВГТРК передачу о воронежских и московских художниках. Я был автором сценариев и ведущим. Затем, с 1998 года, когда на телеэкранах остались только спорт и политика я начал работать в редакционной коллегии. Но однажды, после смети прошлого директора музея в 2007 году, Владимира Устинова – то есть в 1978 году я начинал работать с Валентиной Александровной Резниковой, она была директором, а после нее был Устинов, – меня вызвал руководитель управления культуры Иван Дмитриевич Образцов и сказал, что, прочитав мою статью об Устинове, ему не остается ничего другого, как предложить должность директора мне. Было много кандидатур, но коллектив музея тоже выбрал меня.

– Когда вернулись в музей, в каком виде вы его обнаружили? Наверняка за годы перестройки и кризиса все пришло в упадок?

– В полной разрухе! Тут на первом этаже можно было провалиться под пол по пояс. Мы устроили ремонт.

– Можно сказать, что все было восстановлено благодаря вам?

При моем участии, безусловно. И мы уже в 2008 году 7-го марта уже открыли экспозицию. То есть, темпы были жесткие. Тем не менее мы уложиись. За время ремонта целый ряд вузов был лишен возможности учить своих студентов на образцах высокого искусства. Нас очень торопили. Было очень трудно, не только мне, всем сотрудникам. Даже физически было тяжело, мы перетаскивали скульптуры из зала в зал. Были требования серьезные, приходилось переделывать. То не так плитку положат во дворе, то неправильно отшлифуют стены после шпатлевки. Но в результате мы укрепили фундамент и вытащили музей из ямы.

– Как происходит ваше взаимодействие с администрацией? Выделяют ли средства на развитие музея?

– Средства нам выделяют в меру сил, но сейчас для экономики ситуация стрессовая. Поэтому Сейчас дополнительных денег нет. А в позапрошлый год нам дали 13 миллионов, на которые мы реконструировали выставочный зал. Ведь наш музей уже на таком высоком уровне, что при прежнем свете, при прежней духоте выставлять произведения было невозможно. Появилась система вентилирования и кондиционирвания, новое освещение. Теперь в этом плане нам завидуют все, даже сотрудники третьяковской галереи. Сейчас зрителю очень комфортно в залах.

– А ходят ли воронежцы в музей? Какая у вас посещаемость?

– По выходным бывает к нам бывает приходит и до 100 человек. Вообще, в этом году годовая посещаемость 126 тысяч человек. У нас очень много экскурсий, очень много посещений на благотворительной основе: это пенсионеры, пациенты из наркологической клиники, учащиеся духовной семинарии. Бесплатных посещений невероятно много.

Как долго вы вынашивали идею о реконструкции египетской выставки?

– У нас мысли о реконструкции древнеегипетского раздела были всегда. Мы сожалели, что не можем показать все вещи, которые храним. Устаревшие неэстетичные шкафы просто раздражали глаз. Некоторые вещи не можем атрибутировать, потому что египтология сложная штука и египтологов в стране по пальцам одной руки перечесть можно.

– А как вы познакомились с Виктором Солкиным?

– Познакомился с Солкиным заочно в 2007 году после его публикации в журнале «Мир музея», где он написал статью «Саркофаг Несипарентахата из Воронежского ХОМ», он писал там и о Рихтере, и о коллекции. И я отметил, с какой чуткостью культурной он подошел к рассмотрению коллекции и к личности самого Рихтера.

– С какими трудностями вы столкнулись в работе над египетской коллекцией?

– Для того, чтобы расширить экспозицию необходимо было приобрести новое оборудование, новый свет, нужна была колоссальная поддержка. И мы подали в прошлом году заявку по федеральной целевой программе на реконструкцию древнеегипетского раздела, запросили чуть более полумиллиона. Но нам отказали с мотивировкой, что данная тема не является актуальной. Тогда мы решили обратиться к Солкину.

– То есть инициатива была с вашей стороны?

– Да, именно. Тем более что , ученый секретарь музея Наталья Бакина предложила хоть как-то отпраздновать 200-летие коллекции египетских древностей. И вот тогда мы и решили призвать Солкина. Понадеялись, что он не откажет. И действительно. Он не только не отказал, но и мобилизовал москвичей, на них выпала львиная доля всех затрат. Поэтому мы и закупили новые шкафы, новые экспозиционные столы, футляры для саркофага и для накладки на мумию для женского саркофага, купили хороший свет. И в Воронеже нашлись добрые люди, которые поддержали нас, на их средства был создан каталог с полным описанием всех экспонатов коллекции Отто Фон Рихтера. 

– Какие древности являются жемчужинами выставки?

– Вещи все необыкновенно ценного свойства, вплоть до гирьки 19 века до новой эры. Скульптура «культ предков» их где-то около десяти по всему миру, а наша в лучшей сохранности, потому что сохранилась роспись . Хранили этот экспонат очень бережно. Хотя эти предметы пережили и гражданскую войну, и отечественную войну. Раньше у нас в экспозиции было около 40 вещей, а сейчас 73.

– Но всего в коллекции 159 предметов, почему остальные остаются в тени?

– Да, но есть вещи, например, кусочек глазури, он идет как экспонат. Некоторые повторяют друг друга. Поэтому их все 150 выставлять не нужно. То, что сейчас выставлено наикрасноречивейшим образом характеризует ценность коллекции, которая, кстати, по значимости, третья в России после Эрмитажа и Государственного музея Изобразительных Искусств имени Пушкина.

– Мы говорим про сохранность экспонатов. А где они хранятся? Где находятся фонды музея?

– Они на территории музея в нескольких местах. Специально оборудованные помещения, где хранится и живопись и все это незаметно. Другой территории у нас нет, когда дадут, тогда мы сможем и экспозиции расширить. Вопрос об этом идет. Вот такая вот ситуация.

– Что будет представлено на выставке помимо коллекции Отто Фон Рихтера?

– Вот на эту выставку помимо наших экспонатов Солкин своим влиянием, как президент московской ассоциации по изучению истории древнего Египта, привез целый ряд гравюр, которые местами совпадают с маршрутом путешествия Отто Фон Рихтера. Все они находились в Валошинской библиотеке. И гравюры, и книги посвященные исследованиям египетских древностей, и даже фигрука мумии сокола, которая символизировала Бога Рахорахте. Все это будет выставляться в двух залах.

– Тартуский университет заявлял свои права на коллекцию Отто Фон Рихтера. Расскажите, пожалуйста, как развиваются отношения с эстонскими коллегами?

– Были периоы и потепления, периоды холодной войны. Я ездил в Тарту как минимум два раза, работал в архивах и меня там хорошо принимали. В 83-84 годах я бывал не только в архивах, но и в гостях и у директора Тартуского Музея Искусств, у Ыйе Пауловны Уттер. Как почетного гостя меня принимал ректор университета за чашкой кофе, этого удостаивались только почетные гости. Ыйе была очень культурным человеком, она мечтала о том, чтобы сделать египетскую выставку в Тарту в то же время она говорила, что это невозмоэно. Потому что будет бунт. Она понимала, что трудно будет потом России вернуть эту коллекцию обратно. У них был свой египтолог Борис Стадников. Он приезжал сюда и мы находились в добрых отношениях. Он неоднократно бывал в Воронеже. Мы были в постоянной переписке, он высылал свои публикации, и даже подарил мне совершенно редкое издание «Так говорил Заратустра» 19-го века. Но уже во второй половине 80-х похолодало.

Однажды я получил письмо от Ыйе Пауловны, в котором она написала: «Вы знаете, что мне тоже хотелось бы, чтобы эта коллекция экспонировалась в Тартуском университете, но те методы, которыми действуют современные энтузиасты возврата египетских древностей, мне отвратительны. Поэтому я должна предупредить, что у вас будет десант журналистов, которые едут специально, чтобы спровоцировать работников вашего музея на какие-то неправильные действия.» Такой десант появился.

Я тогда работал главным хранителем. В музее нет никого, я один, потому что был понедельник, выходной день. (А без санкций в выходной день пропускать в музей никого нельзя). Я открываю нашу дубовую дверь, там стоит группа людей, у них на палках микрофоны, они начинают снимать, и с ними стоит этот же Борис Стадников, наш бывший друг. Я очень вежливо объяснил, что ввиду того,что в музее выходной день, пропустить без санций я не имею права, и рекомендовал заручиться поддержкой у руководства.

Они этот момент использовали для того, чтобы показать, как хранит коллекцию Воронеж, как не допускают к коллекции. И есть фильм, где показывается все это, и где я не пропускаю делегацию.

Потом был момент, (но в это время я еще не вернулся работать в музей) эстонская сторона издала каталог «Дерпт, Юрьев, Тарту и Воронеж». В каталоге идет английский, затем эстонский, а потом русский язык. Везде они стараются одеяло на себя перетянуть. И везде написано «египетская коллекция ныне хранится в Воронежском художественном музее имени Крамского, ранее в музее искусств Тарту,» – и далее инвентаризационный номер Тарту. Потом пошла работа по заключению договора о совместном труде над второй частью каталога. Мы приехали в эстонское посольство в Москве. На встрече я выдвинул ряд пунктов, по которым мы не согласны с певым каталогом. Если эстонская сторона согласилась бы прнять эти условия, то мы бы приняли участие в работе. Главным нашим требованием было соблюдение энциклопедических принципов составления каталогов. В первом каталоге должен был указываться инвентарный номер Императорского Дерптского, Юрьевского университета, но не Тартуского. Тарутский университет был основан уже через год после нашего ВГУ. Но эстонская сторона заявила, что им необходимо подумать, и вот думают до сих пор. Эта форма их не устраивает. А если они пишут о Тартуском инвентарном номере, то в Эстонии думают, что Воронеж захватил египетскую коллекцию незаконно и отдавать не собирается. Хотя вся эта коллекция была собрана на деньги императорской казны. В 1915 году эшелоны с ценностями были направлены в Нижний Новгород, в Пермь, в Ярославль и только в 1918 году их свезли все в Воронеж.

– А знают ли эстонские коллеги о настоящей выставке и есть ли с их стороны реакция?

– Реакция на настоящую выставку будет. Я отправлю фотографии, каталоги и может этот шаг к примирению будет принят.

– Вы говорили на пресс-конференции, что у вас в планах обновление греческой коллекции. По масштабу она сравнима с египетской?

– Численностью она такая же как и египетская, тоже порядка 150 единиц хранения. Она тоже носит невероятную ценность. Потому что у нас представлены все стили от 8-9 до новой эры, до периода расцвета – это красно фигурная роспись изумительной красоты.

– Что является гордостью этой коллекции?

– Наверное, все-таки период расцвета, это 6-5 века до новой эры: вазы с чернофигурной росписью и краснофигурной. Среди них есть амфоры, пелики, все расписаны по мифологическим сюжетам. Поэтому я думаю, что сейчас мы берем разбег на выставке древнего Египта, а потом это станет неприрывным движением.

– Какие предпочтения в искусстве лично у вас? К чему вы особенно трепетно относитесь?

– Как вам сказать. Я ведь когда образовывался, я проходил стажировки в институте культуры в Москве. Раньшеэто было позволительно и это было бесплатно. Это были месячные стажировки один месяц мы работали в Москве, писали работы получали дипломы, потом перезжали в Питер и там учились, слушали лекции. В это время я открывал для себя имена, у которых учился художественному мировосприятию. Была велика тяга к по духу современному искусству. И учился я у современных художников: Сергея Михайловича Рамоновича, Федора Васильевича Семенова-Амурского и у Владимира Лабоды. Мне в них импонировало ощущение пульса современной жизни, ее болевой нерв, заостренность проблем сегодняшнего дня, но не в лобовом решении, а в образном. Например, выставляют картину, написано «Васельки», но настоящий букет он все равно лучше, поэтому, если создается художественное произведение, то надо не цветочек показать, как он похож на настоящий, а создать образ, чтобы он будил мысль, чтобы он заставлял биться сердце. Я всегда привожу пример Романовича, у него есть картина одувачикки на темно-синем фоне, это же не просто одуванчики, это же сноб звезд, это эмоциональная вспышка и тут же печаль из-за быстротечности этого момента. Я к этим авторам и к их произведениям отношусь трепетно, но по должности и по морали я не могу быть настолько субъективным, чтобы отстаивать интересы тольк этих художников. Конечно все произведения содержтся в одинаковых условиях, все одинаково спасаются от невзгод.

Система Orphus
Добавить комментарий
Ваше имя (ник)
Текст комментария *
Введите текст с картинки *
Инфографика недели